Возвращение.

   Тяжёлый лайнер, сейчас видимый дальней точкой, уходит на четвёртый разворот. Загорелась звёздочка — посадочные фары. Кажется — висит неподвижно. Но вот он разрастается, чуть покачиваясь на боковом ветре, отвернув нос в сторону. Полоса ближе, идёт в глиссаде. Удар, облачка дыма из-под колёс, виляет, борясь со сносом. Сходит на рулёжку. 

    — Прибывает рейс Барканду — Южнолесск. -

   Встречающие молча толпятся у стеклянных дверей. Носильщики выносят гробы.

    — Так, Евстигней Модестович Раскорячкин! Утонул во время подводной охоты… Следующий… Лукерья Геннадьевна Торопченко! Разбилась во время катания на квадроцикле… Азамат Ахмад-заде! Отравился едой… -

   Встречающие уходят с гробами. 

    — Так, что с оставшимися делать? — представитель туроператора чешет в затылке. — Опять за свой счёт развозить… Одни убытки. -

Комментариев: 14

Мыс Бурь.

   Тяжёлый галеон «Санта-Мария» пробивался сквозь волны на юг. Побережье уже уходило к востоку, и были все шансы на сей найти свободный путь. Впрочем, сколько раз надежда уже обманывала?.. 

   Эскадра уже давно перестала существовать. Каравелла «Санта-Лючия» уже исчезла в волнах, теперь только один корабль продолжает путь. Кого-то поглотили штормовые волны, а кто закончил поход на камнях у чужого берега. Из семи кораблей и пятисот душ теперь остались лишь пятьдесят — болезни делают своё дело. 

   Старый штурман, англичанин Джэйкоб Вильямсон не переставал расхваливать «Санта-Марию».

    — Это же гигант! Верных сто двадцать футов длины… А ход какой! Такому никакая буря не страшна… -

   Джэйкоб явно ошибался — буря крепко повредила оснастку, а судовой плотник вовсю конопатил щели в трюме, ибо текло немилосердно. Капитан Хорхе Мантойя-и-Рамирес молча прикидывал, что делать в случае бунта. Впрочем, пока матросы слушались. Крепкие попались — не жалуются, работают молча. 

    — Капитан! Земля! -

   Вся команда встрепенулась, свободные от работы повалили к бортам, Хорхе поднял подзорную трубу к глазу. В тумане и брызгах дождя высилась тёмная громада скалы, у подножия которой бился прибой, а дальше — океан. Вот она, свободная дорога на восток! 

    — Есть! Вот он, наш путь! — обрадовался Джэйкоб.

    — Как назовём мыс? — обратился Хорхе.

    — Мыс Смерти! -

    — Нет, Чёрной смерти… -

    — Мыс Мертвецов. Сколько душ на пути к нему полегло… -

    — И сколько ещё поляжет! -

    — Мыс Печали. 

    — Нет, — сурово отозвался Хорхе. — Отныне этот мост будет называться Мысом Бурь. -

   Через год Хорхе преклонил колено в королевском дворце.

    — Мы сумели найти путь на восток, Ваше Величество. Но дальше я не мог идти. На обратном пути у меня осталось тридцать человек команды. -

    — Вы совершили великий подвиг, капитан! Я жалую вам адмиральский чин. Как вы назвали тот мыс, вы говорите? -

    — Мыс Бурь, хоть клянусь честью, в рёве прибоя слышал голоса всех погибших товарищей!.. -

   По окончании аудиенции король остался с советниками.

    — Вы видели?! Ну, каков молодец, а? — король не скрывал восторга, потирая руки. 

    — Да, благодаря таким подданным мы скоро сокрушим наших соседей! Ведь проход на восток даст нам такую фору в торговле и богатстве… - 

    — Как там мыс назван? Назовите-ка его Мысом Доброй Надежды. И снарядим экспедицию покрупнее. Да сбудется наша надежда на процветание! -

Комментариев: 19

Москва. Рабочее. Ч. 2.

   Кому спокойная жизнь надоела? Правильно, мне. 17-го октября отправляюсь на писательский семинар в Москву, в Заиконоспасский монастырь на Никольской. 

Комментариев: 8

Любовь и слова.

  Николай Джонович Кольчугин некоторое время изучал погоду в окне. Темнело. Свет включать не хотелось. Сумерки заполняли комнату, гасили цвета. Загорелся фонарь, снова осветив косыми лучами часть пола. Из-за косяка появился огонёк, заплыл в комнату, приблизился. Донеслось мурчание. Старый белый одноглазый кот притёрся к ногам, скользнул кончиком хвоста по пальцам, потом запрыгнул на колени, и стал тереться головой о руки. Полежал немного, потом услыхал шорох под шкафом, вздрогнул, чуть дёрнулся, замер. Полежал так неподвижно, вскочил и умчался в коридор. Повезёт — принесёт добычу.

   Впрочем, скоро уже и время… Доносится скрежет проврачиваемого ключа в двери. Шум и шаги в прихожей, хруст пакетов. Щёлкает выключатель — теперь и из коридора идут косые лучи по полу. Шаги приближаются, щелчок, такой резкий после темноты свет.

    — Расселся, хрыч старый?! Делать нечего? -

    — Да я неделю на вахте пахал! Не то, что ты… — отозвался Кольчугин.

    — Вы там водку жрёте, а не пашете. -

    — Иди, и сама попробуй. Не то, что в твоём магазине с бабами лясы точить. Торчишь по целым дням… -

   Инесса Никитовна Кольчугина исчезла в коридоре. Странное дело — почему мы так разговариваем? Когда это началось? Лет двадцать назад… А когда говорили по-другому — он и не помнил. Почему? Зачем? Разве нельзя броситься на шею, наговорить самых нежных слов. Может, что и самых бессмысленных... 

    — Иди, жри… — коротко бросила жена. Николай поднялся с табуретки и рухнул на пол. Перед глазами встала темень, потом вспыхнул яркий свет. Потом и это прошло, и только потолок комнаты плыл перед глазами. Хотелось вырвать. Где-то в груди… Что это? Воздуха так мало.

   Кто-то встал рядом на колени.

    — Прости, я не хотела… -

   Кольчугин собрался с силами, приподнял голову.

    — Не… Ты прости… Не хотел я… Куда ж ты теперь? Без зарплаты… Такая коммуналка… -

    — Да плевать на деньги! Только живи… -

    Но такие приказы жизнь не слушает, давая лишь краткий срок на все добрые дела. И не предупреждая, где финиш.

    — Двадцать лет… Двадцать лет таких слов… Почему не раньше? -

    Инесса уже вызывала «скорую». Но это — только на слух, сквозь шум в ушах. А в глазах — уже сплошная тьма...

Комментариев: 16

Метка.

   Сил Крискентьевич Черменин поторапливался. Уже холодно, ночь на дворе, и тёплая одежда даёт надёжную защиту лишь на недолгое время, пока не подобрался голод и усталость. Снег в свете фонарей мерцает лёгкими искрами. Вот и калитка. Пара оборотов большого ключа, можно войти во двор, заперев за собой дверь на щеколду. Дом темён, он пока спит без хозяина. Выключатели щёлкают, заливая светом коридоры и комнаты. Градусники показывают одиннадцать мороза. А на улице — и все тридцать. В подвальном этаже — четыре мороза. Почти тепло, но не то.

   Рукавицы сняты, теперь на руках перчатки. Можно начать топить печь. Всё заготовлено с ухода — дрова, щепы, верхние задвижки открыты. Теперь за задвижкой с треском и щелчками исчезают в огне поленья и доски. Можно присесть на табурет, подождать. 

   Печь стабильно поглощает порции дров. Стенка теплеет. Теперь холодный воздух с улицы пойдёт в змеевик на пргорев, потом — под полом. Дом маленький, но высокий — тяга хорошая. Термометр понемногу даёт красную нить вверх. Устойчивый плюс. Пора открыть водяной кран — теперь трубы не прорвёт. Вода заполняет титан, а чайник водружается на раскрасневшуюся плиту. 

   Пятнадцать градусов. В шубе становится жарко, можно снять. Чайник свистит, давая струю пара из носика. Греется титан — теперь дым идёт и через него. Два часа хорошей кочегарки...

   Но пока термометры и в мансарде не покажут тридцать градусов — прогрев будет продолжаться. Пора б спать, но вот должны пожаловать гости.

   Звонок на веранде. Снова надеть валенки, шубу, шапку, опять идти на мороз. 

    — Сил! Как поживаешь? -

   Антон Изюмин направляется к дому, а за ним — Черменин. В подвальном этаже гость потягивает ворот свитера. 

    — Вот это жарища! И что ты дрова переводишь? -

    — Чаю налить? -

    — Спасибо, давай! Я-то вчера орден получил… -

   Повисает недолгое молчание.

    — Все, кто на Серой горе отбивались, все получили. А тебе, брат, медаль. Я и сам говорил, что нечестно тебя без ордена оставить. И медали-то давать не хотели… -

    — Я знаю, — перебил Черменин. — Всё знаю. И что сейчас спросишь. Ну, был я с началом войны с ними. Потом посмотрел кругом, и к вам перешёл. -

    — Добавлю — ещё как был! За твою голову много давали у нас. А как ты стал в наших рядах воевать — то сказывали: с того на рожно лезет, что явно смерти за позор ищёт. Либо перед нами, либо перед ними… -

   Сил махнул рукой. Повисло молчание. Даже чай в горло не лез, и чашки тихо опустились на стол. Глухая ночь. Скоро рассветёт. Но не все страхи ночи рассвет сотрёт без следа...

Комментариев: 0

Дохлая лошадь.

  Боб Джонсон горько вздохнул и снял шляпу.

  — Ну что тут поделаешь? Сдохла… -

  И медленно побрёл по дороге, исчезнув за поворотом в густых ветвях. Лошадь осторожно приоткрыла глаз, чуть сощурилась от яркого солнца. Осторожно огляделась. Чуть приподняла голову. При этом сдерживаясь, чтоб не заржать в голос. Свобода! Лошадь встала на ноги, отряхнулась, и бросилась галопом по дороге. Потом перешла на шаг. На лугу пощипала травы. Заметила ещё одну лошадь, что с трудом переставляла копыта.

    — Ты как? -

    — Думала — сдохну. Хозяин бросил. А вот дня три отлёживалась — так и полегче. -

    — Это хорошо, что нынче лошадей не пристреливают. А вон смотри — ещё кобыла. -

    — Её вообще легко — чуть охромела, ногу оцарапала. Ничего серьёзного. А седок решил — всё. -

    — Ладно, пошли. Покажу кое-что. -

   Около опушки выстроилась очередь голых людей.

    — Глядите! — заметила первая и хитрая. — Вот так умирают люди. Теперь будете знать. -

    — А чего они голые? -

    — Они пытаются взять с собой деньги, одежду, хлам разный. Но вот стоят абсолютно голые, и даже руками прикрыться не могут. -

    — А что за картины на экранах? -

    — Отражения памяти. Вернее — всех их мыслей и мечтаний. То, что они видели, здесь не отражается. -

   Картины были двух видов. На одних творились такие непотребства, что лошади густо покраснели. На вторых — убийства, кровь, грабежи. 

   Боб Джонсон заметил трёх лошадей на опушке, которые внимательно что-то изучали.

    — Вот, Уолли, я и говорю — как бы научиться правильно дохлых лошадей определять! -

Комментариев: 18

Надежды маленький оркестрик...

    ГАЗ-53 с будкой разворачивается на железнодорожном переезде. Так как насыпь здесь высокая, машина скатывается вниз, утыкается бампером в землю. Торчит почти вертикально. Внутри будки раздаётся невнятный шум, такие же невнятные голоса, иногда что-то грохнет, или звякнет. 

   Самое время запасаться попкорном. Да только в 93-м слово «попкорн» известно было лишь в рекламе по телевизору. Вот вьетнамские сушёные бананы — это другое дело… Шум и голоса продолжаются, дверь приоткрывается, приподнимается, будто Аид из-под земли лезет. Грохот, мат, дверь захлопнулась. Тишина… Снова начинают звучать голоса и шум. Дверь снова проиткрывается, показывается человек, и броском выталкивается на дорогу. Падает, встаёт, отряхивается. Рядом с грохотом валится труба. Потом  - барабан. Вторым выпадает самый трезвый — кто раньше всех пить начал, первым свалился, и уже успел проспаться. 

   В кабине — тишь, мотор заглох, фары светят в землю. Оркестр выгружается, и бредёт с инструментами с похорон домой. 

Комментариев: 2

Помните ли?

   Собрание. Люди бродят либо молча, либо тихо переговариваются. Вспоминают погибших во Второй Мировой. Мужчины, женщины. Столы с едой. 

   Незримо появляется тень. «Я — Джон Батч, помните ли меня? Я погиб в Хатском сражении...» «Это в Индонезии?» Появляется голова на уровне других голов, натягивает тюль на окне, проникает в помещение. Люди испытывают смесь чувств страха и сострадания. Чуть подаются назад, но не сильно. «Как ты?»

   Чуть за косяком двери стоит ведьма. Что она делала с ним? Лицо молодое. Я хватаю её, поворачиваю к себе спиной, прижимаю левой рукой рот, а правой всаживаю кинжал в горло. Чувствую, как лезвие протыкает плоть, слышен звук льющейся крови. Потом вытаскиваю кинжал, и всаживаю ниже и левее — в верхушку сердца, между рёбер. Потом — ещё ниже, в низ сердца. И напоследок — снова в горло. Ведьма обмякает, валится вниз. 

   Теперь я вижу Джона Батча в детском доме, с другими ребятами. Индонезия. Скоро начнётся война, и он уйдёт на фронт...

Комментариев: 6

Станция.

   Иван Иванович Иванов подошёл к окну. Это хорошо, что он один на станции. Никто не предлагает сменить фамилию на Петрова Петра Петровича. Больша земля вспомнит о нём только при сигналах бедствия, да и Иванов о ней — только при нештатной ситуации, а так — связь раз в сутки. Здесь он — дежурный, фактически сторож, хотя сторожить станцию надо от размораживания. Странный термин — всё перемёрзло, а называется — разморозилась.

    Скоро должны новую экспедицию прислать. Из одного окна видно скованный льдом залив, куда могут пробиться ледоколы. Там пристань. Из другого окна видно укрытый снегом аэродром, и пока сюда могут садиться лишь вертолёты, ориентируясь по высоким мачтам. Могут и машины по зимнику пробиться, только сначала надо его проложить. А сама станция — целый посёлок. Корпуса для удобства соединены переходами, где наземными, укрытыми снегом до окон, а то и выше, надземными, под которыми могут проходить машины, и подземными, над которыми могут идти машины повыше. Здесь грунт скальный, подвалы вполне себе глубокие. 

   И Иванов обходит корпуса. В некоторых надо протопить угольные котлы. В других — запустить дизель-генератор и включить калориферы. В третьих корпусах стоят старые добрые печи. Запасов хватает, и Иванов кочегарит до тридцати градусов. Теперь жить можно, и пусть за бортом сорокоградусный мороз — это потепление. Когда упадёт до двадцати, можно будет снова прогревать.

   А главное — когда проводишь свои литературные опыты — никто не болтает над ухом, никто не задаёт дурных вопросов. На утреннем сеансе связи предупредили, что через три дня прибудет новая экспедиция. Значит, надо успеть.

Комментариев: 4

Спасение.

    — То ещё местечко! — проворчал Берт, недовольно изучая песок.

    — У тебя все места такие, — отозвался Лу, озираясь по сторонам. — И что с того, что корабли посреди леса стоят? Море же рядом. -

    — То-то и оно! А на дне дома, и дороги. -

    — Пока катаклизмов не предвидется. -

    — Скажи на милость, они хоть кем-нибудь когда-нибудь предвиделись? К примеру, кто бы мог предположить, что нам придётся аварийно покинуть звездолёт? Да ещё в такой дыре? Тысячу раз летали, а на тысячу первый — приехали. -

    — Вечный ты пессимист. -

    — Я реалист. -

   Лу махнул рукой, и принялся за завтрак.

    — Не слишком ли жирно? -

    — А что? -

    — Побыстрее съесть, да с голоду помереть… -

    — Ну, найдём еду. -

    — И где? -

   Лу невольно вздрогнул. Кусок консервированного хлеба застрял в зубах.

    — Дык, вон лес, вон море… -

    — Я вижу, — зловредно ухмыльнулся Берт. — Но рыбы пока не видно. Зверей — тоже. И плодов съедобных. А на листве, сам понимаешь, недолгая жизнь… -

   Лу смолк и перестал жевать. Помощи в ближайшие лет десять ожидать не приходится. Пока хватятся, пока долетят, пока найдут. Если вообще поиски не свернут. Мало ли таких без вести пропавших кораблей...

    — Но ведь здесь жили люди! И питались чем-то… -

    — Ключевое слово — жили. -

    — Итак, жили. Вопрос — что с ними стало? -

    — Праздный? -

    — Нет. Это может помочь спасти нашу шкуру. -

    — Ладно. Шанс более, чем призрачный, но утопающий хватается и за соломинку. Тем более, что это исключительно его дело. -

    — Положим, крупный катаклизм. Море поднялось, суша опустилась. Никто этого не ожидал. Но почему все погибли? -

    — Рассчитывали на быструю добычу еды в случае катастрофы, да и слишком быстро управились с аварийным запасом. -

    — Ладно, не остри. Но что стало с едой? -

    — Рыба на суше жить не успела научиться, а звери — в воде. Да и добывать бананы и яблоки со дна — не очень большое удовольствие. -

    — За неимением других идей, примем как рабочий вариант. Итак, как добыть яблоки со дна? -

    — Уж проще рыбу на суше собрать. Вон косточки под травкой. Уже и в почву вросли. Что-то крупное. -

    — Так. Отбрасываем этот вариант… -

   *   *   *

   Спустя месяц Лу с трудом приподнял голову.

    — Берт! Это как Берег Скелетов… Выжил в штормовом море на шлюпке, достиг желанного берега… А кругом — пустыня. Ни грамма воды, ни крошки съестного. -

    — Знаю, Лу, — донёсся в ответ шёпот. — Те кости, что мы нашли… Это не рыбьи. И не местных. Это кто-то успел упасть до нас. А теперь — прощай… Так, на всякий случай… Может, что больше и не очнёмся. -

    — А я на всякий случай скажу — спокойной ночи! Вдруг ещё очнёмся… -

Комментариев: 6