Челноки.

   Паром возник где-то на горизонте, и с берега долго казалось, что он стоит на месте. Но очертания корабля постепенно росли, и вот он уже подходит к порту. На южном волноломе, частично порушенном волнами, восседают отдыхающие и купающиеся. Со стороны порта дно намного глубже, но и туда ныряют любители адреналина, а самые отчаянные переплывают входной створ и высаживаются на северном волноломе. Закатное солнце уже висит низко, освещая белую корму корабля яркими, режущими глаз бликами, ещё не багровым тоном. Чуть впереди идёт сопровождающий буксир. Паром поравнялся с входными маяками на концах волноломов, поднял волну, с плеском ударившую в бетонное основание, потащил за собой буруны от винтов. В гавани на помощь подошёл второй буксир, и паром, уталкиваемый в левый борт у скулы и раковины, прижался правым к причальной стенке.

   Завели швартовы. Аппарель легла на причал, и машины пошли на твёрдую землю — грузовики, автобусы, легковушки. А с трапа нескончаемым потоком потекли люди, с большими квадратными клетчатыми сумками. Поток вытекал за ворота порта, крутился у остановок, у стоянки такси. Всё-таки порт — не очень удобное место, рынок хоть и близко, а пешком не дойдёшь. Вот вокзал — это удобно.

   И с поезда на перрон стекают те же люди с сумками, и сразу бредут к лоткам и прилавкам. Те, кому не досталось места, примащиваются у заборов, на окрестных дорожках, прямо на земле. Автобусы помельче поезда, и много мельче судов, но они подходят к кассам постоянно, выбрасывая свои порции сумок. И ещё один поток течёт от аэропорта — кому дорого время, и кто хочет успеть обратиться не один раз за день. И у кого свои машины — въезжают в ворота, осторожно лавируют в толпе. Машины сидят почти на днище, цепляя кормой асфальт. В салоне — только место водителя, остальное — сумки. У кого есть багажник на крыше, а то и прицеп, тот — король. А тяжёлые грузовики и фургоны — это у особо предприимчивых, у кого много работников, и кто сам давно не ездит за товаром, но хорошо платит.

   И вот усталые путники-купцы занимают свои места, открывают сумки, раскладывают книги. Здесь книг давно не печатают, то ли невыгодно, то ли просто лень. И все, кто не ездит за кордон, кучей осаждают рынок.

   — Сколько берёте? -

   — Триста! -

   — С ума сошли! За американщину? -

   — Обижаете, это же Стейнбек! Нобелевка, между прочим! Триста за такую книгу — это даром отдавать… -

   И люди, набив авоськи и пакеты книгами, вытекают обратно, осаждая автобусы, маршрутки, трамваи и троллейбусы. К ночи рынок опустеет. А утром новый поток принесёт на лотки товар, которого здесь давно не делают.

Обсудить у себя 4
Комментарии (28)

черный книжный рынок… он всегда был наверное… как и птичий

В общем-то, рынок почти белый...

в разных городах по разному… но скорее да, белый.

Блин, Алексей, только не сердись, но откровенно скучно. 
Без обит и субъективно.
Нельзя же тебя всё хвалить, надо и.... 

Да, очень скучно.

Да перестань.

А почему — нет? Я ведь пишу затем, чтоб русский не забыть.

Странная позиция, мне не понятная.
На заборах ХУЙ пишут, вероятно тоже из боязни забыть Пушкина и Гоголя.
Ты же писатель. Ты должен чувствовать и отделять от плевен. 

Я сильно сомневаюсь, что надписи на заборах вызваны страхом забыть, что значит «Евгений Онегин.» Отделять от плевел? Боюсь, это делать уже не мне. 

В литературе тебе, раз уж ты взялся за этот крест.

Тогда скажи на милость, как это сделать?? При жизни Чехова гениальнейшими писателями слыли Игнатий Потапенко и Брешко-Брешковский, но к тридцатым их забыли. А вот это время и вспомнили о Чехове. Голдинг целый год не мог пристроить «Повелителя мух», пока не попался неопытный литагент, юрист по образованию. И потом Голдинг считал «Повелителя...» худшим своим произведением, хотя роман произвёл такой фурор, как ни один из поздних романов Голдинга. И где правда? И где критерии?

Самый лучший критерий в нас самих. Ты же знаешь. Мы самые строгие критики к себе, а остальное так, мнение

Хорошо, коли так. Но есть что-то ещё.

Признание окружающих? 

Даже не это. Что есть признание окружающих? В одну эпоху признали, в другую благополучно забыли, в третью — опять вспомнили.

А что ты имел в виду  "Но есть что-то ещё."?

Я не знаю, как это выразить словами. 

Удовлетворение?

Удовлетворение, будь то писательское, либо читательское, всё равно замыкается на людей. Один удовлетворён, другой — нет.

Я имел ввиду самоудовлетворение. Какие бы небыли рассказы или картины или стихи это же дети наши. Рождённые когда походя, когда с мукой.

Не совсем это. Вот, положим, погибло человечество. Остались только книги — бумажные, электронные, это неважно.

И кто их читать будет?

Вот именно! Нужно, чтобы читатель понимал автора. 

У каждого автора, есть свой читатель.

Да, так. И важно, чтобы они друг друга нашли. 

Найдут.

Снова не совсем то. Если писатель создал мир в своей голове, он остаётся. Если читатель создал мир в своей голове, он тоже остаётся.

Пусть так.

Чтобы комментировать надо зарегистрироваться или если вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.

Войти через социальные сети: