Машина времени.

  Он возникает из-за лабораторной стойки, как гном из пещеры. Остатки клочковатых рыже-седых волос торчат в обе стороны от лысины, красный мясистый нос шевелится, чуя добычу, губы шевелятся в такт, пухлые кисти сверху покрыты тем же рыжеватым волосом, а ладони — грубыми мозолями; и всё это великолепие никак не вяжется с идеально белым отглаженным халатом. С высоты гномьего роста звучит корявый басок.

  — Ха! Пускай себе эти физики ковыряются с машиной времени! Много они там наковыряют. Мы, архивариусы, с момента изобретения письменности работаем с той машиной… — мозолистые ладони потирают одна другую.

  И он ныряет меж рядов стеллажей, где его бесценные сокровища готовы ухватить любого беднягу, и подчинить себе проклятьем драконьего клада. Если бедолагу вовремя не вытащить из стеллажей — он умрёт без еды и питья, без капли сна, с документами в руках. 

  — Да!!! — корявит басок. — Бери любую эпоху, читай. Если сумеешь, хе-хе… Вот тебе и машина времени. -

  — А будущее?? Как же будущее?! — восклицаю я.

  — Это вопрос не к нам, а к физикам. А мы… Не всё подвластно науке. Сколько бы люди не мечтали о будущем — они мечтают исключительно о прошлом. Или о настоящем. Мечты о будущем — это весьма интересная страница нашего прошлого. -

  — А… как же библиотеки? -

  — Не по нашей части. Художественная литература — это создание своего мира путём модификации реального. Хочешь — сам создавай, хочешь — в чужих живи. -

   Это его пещера и его мир. И дом. Его сокровища, что он старательно перебирает, хранит и охраняет. А обычному человеку здесь можно бывать только в гостях, и то недолго. Выбираюсь из пещеры на улицу, где ранняя весна, тающий снег. Где есть солнце и ночь, где есть дожди и снега. И ветры. Что останется от нас, в этих тёмных пещерах, что донесёт будущему машина времени о нас? Кто знает… Ведь эта машина работает только назад.

Комментариев: 0

Письма.

  Поседевший и немного облысевший мужик в чёрной жилетке, линялой рубахе, измятых брюках осторожно подошёл к окну. Почтальон удалялся от дома, придерживая кожаную сумку правой рукой. Как это старомодно — во дворе блочной многоэтажки, между стоящих плотным строем легковушек протискивается человек в форменной фуражке, которую носили лет семьдесят назад, а то и больше...

  Мужик отошёл от окна.

  — Да что ты мне можешь принести! Уж совсем бы не приносил… -

  На столе — стопки конвертов. Старые очки. 

  — И самое важное письмо, дошедшее через десять лет, теряет смысл… Всё переменилось. -

  Стул отодвинут, очки водружены на переносицу. В руках — старые конверты.

    — Этого ответа я ждал пятнадцать лет… И какое это теперь имеет значение? -

   Ручка в пальцах. По тетрадному листу побежали буквы. Потом — по обратной стороне. Дата. Подпись. Лист сложен, конверт заклеен. Адрес. 

    — Отправлю. Может быть, на этот раз дойдёт вовремя? Ну, хотя бы через год?? -

   Не веря в свои слова, адресат поднимается из-за стола, берёт в руку конверт с ответом, в прихожей накидывает плащ на плечи. Вздыхает. И исчезает в двери.

Комментариев: 0

Бутылка.

  Старый боцман Генри спускается на берег, прихрамывая на левую ногу. Ступни с грубыми многолетними мозолями уже привыкли и к полуденной летней жаре, когда песок раскалён до состояния сковородки, и к зимним ночам, когда заморозок схватывает влагу. Боцманская тельняшка и короткие штаны чуть ниже колена давно пропитались потом, солью, рыбой, и даже жёсткая морская стирка не помогала. А берет с помпоном был новый. С тяжким сокрушением расставался Генри со старым беретом — но всему в этой жизни есть срок, и ничто не вечно.

   Четырежды в сутки, в любую погоду, обходит этот колоритный страж свои владения. Он ищет бутылки. И в такой бутылке, по старой морской традиции, заключена мольба о помощи. Тогда торопится боцман к старому капитану, и поднимается на ноги команда; старый, но по-прежнему надёжный буксир отдаёт швартовы, выходит за створ гавани. Кто-то в беде, надо торопиться; любая секунда может стать для потерпевшего последней. И вместо сизого дымка над трубой вьётся чёрный шлейф работающей на максимальных оборотах машины.

   Но буксир выходил в море последний раз одиннадцать лет назад… А боцман каждый день собирал на пляже по несколько бутылок. Раскупоривал, читал. И поднимал глаза к небу, беззвучно шевеля губами. В проклятиях? В молитве? Кто знает...

   Капитан буксира, приглаживая седую бороду, в отглаженном кителе и брюках, начищенных ботинках, фуражке со сверкающей кокардой, внимательно смотрел на боцмана, слушая доклад о результатах дозора. Принимал письма.

   — Это не по нашей части. Я не Господь, — капитан немногословен. И уходил в свою каюту.

   Письма ложатся на стол в кают-компании. И любопытные могут их прочесть. Здесь и просьбы спасти от одиночества, и мольбы указать смысл жизни, или не ошибиться, и сделать правильный выбор. Но любопытных практически нет.

Комментариев: 0

Одиночество.

  Город погружается в осеннюю депрессию. Серое низкое небо, на котором и туч не различишь, постоянный мелкий дождь. Пожухлая трава, засыпанная павшей листвою. Голые деревья, намокшие под каплями. Лужи. 

   В парке на скамье сидит старушка, в синем пальто и шляпе. Мимо иногда проносится молодёжь на гироскутерах и самокатах, а иногда и вполне зрелые люди, и очень редко — старики.

  На угол скамейки присаживается молодой человек, тоже в пальто, но с непокрытой головой. 

  — Ну кому я нужен! -

  Старушка удивлённо посмотрела на парня.

  — У тебя вся жизнь впереди. Любовь, семья. Это я никому не нужна. -

  Настал черёд парня удивлённо взглянуть.

  — Какая любовь? Ну, кому интересен такой человек, как я? Кому нужен мой внутренний мир? А у кого из девушек он, мир этот, вообще есть? Деньги, шубы, кольца… А я не богач, вообще-то. -

    — А родители? -

    — У них свои представления о том, кем я должен быть, и что делать. И никаких скидок на то, что время нынче совсем другое… Да и я — не они! -

    — Заметно, — нахмурилась старушка. — Вечно молодые старых забывают. У них свои заботы, а нам что? Время нынче дурное. Вот раньше-то было! -

   На скамейке наступает зловредное и нахмуренное молчание. Мимо проносится дед на самокате, громыхая на стыках плитки. Старушка недовольно глядит ему вслед. Молодой человек — тоже.

    — Вы никогда не пытаетесь понять молодых! -

    — А вы — старых. -

   Проносится на гироскутере девушка. Парень недовольно глядит ей вслед. Старушка — тоже.

    — Может, зайдёте ко мне на чай? Я живу недалёко. -

    — Так и я квартиру с однокурсниками снимаю близко. Они до ночи будут по дискотекам шататься. Хотя… Какие дискотеки? Одни клубы ночные… -

    — У меня неплохая библиотека. -

    — У меня на плеер целая куча аудиокниг записана. -

    — Это что? Как радиопостановка? -

    — Вроде того. Могу дать послушать. -

    — Слушай… А ты всё-таки поговори с родителями. Не такие уж они и плохие. -

    — А ваши дети? Им-то как… с вами? -

    — Хорошо. Договорились. Вы в следующий выходной будете здесь? В это же время? -

    — Зачем так долго ждать? У меня завтра пары заканчиваются рано. -

   Одинокие люди поднялись со скамейки, раскланялись, клятвенно обещая нанести друг другу визиты.

Комментариев: 0

Джентльмены.

  Сторож Иван Черемихин, с недельной щетиной, синим фонарём под правым глазом, в помятой спецовке, пробирался к непокорной трубе у задней стенки склада. Кран на улице рабочие уже прикрутили, кипяток не бьёт. Шедший чуть позади сантехник Олесь Косович получил свалившимся шкафом по маковке. Когда ветхие доски, сорвав крепления, беспорядочно рухнули на пол, Олесь погладил ушибленную голову, выдёргивая ноги из обломков шкафа, и посмотрел обернувшемуся сторожу в глаза.

    — Иван! Ну разве так можно? Необходимо бы и осторожность проявить… -

    — О, Олесь! Да разве моя вина в том, что этот шкаф уже настолько ветхий, что падает от комариной посадки? Не должно тебе гневаться на меня. -

    — Должно, Иван, — посуровел сантехник. — Владения твои, тебе и за порядком следить. И не толкать шкаф, что может упасть от дуновения ветра. -

    — Итак, ты обвиняешь меня в оскорблении действием? -

    — Да. И только схватка решит нашу участь! Живым со склада выйдет один из нас! -

    — Но у нас нет шпаг! -

    — И даже кинжалов… Как жаль. Но нам ещё надлежит заменить недостойную своего звания трубу. -

   И незадачливые дуэлянты стали пробираться дальше, по залитому полу, к непокорной трубе.

Комментариев: 0

Оторванность.

   Редактор на мгновение облокотился в большом кожаном кресле, устремил взгляд в потолок, потом нахмурил кустистые брови, потянулся к телефону и почему-то стал отстукивать указательным пальцем по диску. 

    — Итак-с, молодой человек… -

   Автор почувствовал себя неловко. Покраснел сам, покраснела и его лысина. Редактор нахмурил брови ещё больше, чуть пошевелил ноздрями.

    — Очерк, что ни говор хорош… Но он оторван от жизни ну совершенно! Итак-с… С какой радости в Приамурье появились хлеба и степи? Там же тайга и медведи ходят! -

    — М-м… На севере — да. А юг, там климат хоть и континентальный, но с сильным влиянием муссона. -

    — Так-с… Сами поживите. Потом будете рассказывать. -

    — Так я прожил там восемь лет! Я через эти поля в школу ходил. М-м… А леса — только на сопках, и то широколиственные. -

    — А я, между прочим, БАМ строил. И в Тынде работал. Так-то-с… -

    — Но это же север Амурской области! А она раза в четыре здоровее нашего края. Разницу можете представить? -

    — Так-с… И всё равно не похоже. Почему у вас комбайны гусеничные? Такие только на рисовых полях есть. -

    — Так муссон! Было дело, м-м… Пытался напрямик на велосипеде после недельного дождя проехать — сел по самую ось. -

    — Странно! Очень странно-с… И всё равно очерк оторван от жизни. -

   Кустистые брови чуть приподнялись. Это означало, что разговор окончен.

Комментариев: 0

Ангел.

   Семён Петров подставил стол под люстру, и стал прилаживать верёвку к крючку крепления. Смастерил скользящий узел, набросил петлю на шею.

    — Так у тебя ничего не получится! -

   В углу комнаты, в светлом сиянии, возникла девушка в белых одеждах.

    — Почему?.. — выговорил Петров.

    — Гнилая. Не выдержит. Кто ж старую бельевую верёвку для таких целей приспосабливает? -

    — Не знал. В первый раз. -

    — Далеко не в первый. -

    — В первый раз всё настолько серьёзно. -

    — А в те? Баловство? -

   Петров задумался.

    — Честно? Не знаю. -

    — Если да, то могу дать верёвку покрепче. Чтоб уж надёжно удавиться. -

    — Неужели я настолько плох? -

    — Нет. Намного хуже. Ты такая скотина, что ещё поискать. Удавишься — все вздохнут с облегчением. -

    — Правда?.. -

    — А кому тебя жалеть? Кому ты добро сделал? -

   Висельник аж в затылке почесал от удивления.

    — Меня жена бросила. -

    — И правильно сделала. -

    — Но она не хотела ходить со мной на мальчишники, а всё хотела таскать меня по театрам. -

    — Правильно! Нечего шататься по помойкам, с такими же помойными дружками. И потом, разве это не твоя обязанность — жену сопровождать? -

    — Она вроде счастлива… Со своим новым… Разве это не моя заслуга? -

    — Нет, не твоя! Когда ты творишь зло, но оно обращается во благо — будешь наказан за зло. Когда творишь добро, а оно обращается в мерзость — неси наказание за глупость. -

    — Неужели во мне нет ничего хорошего?! -

    — Есть. Крепкая верёвка и крючок понадёжнее. -

   Висельник скинул петлю.

    — Я всё исправлю!!! Что можно… — и притих.

    — Ох, сомневаюсь я… — вздохнула девушка. — Но если надумаешь — всегда помогу. И верёвку покрепче принесу, и даже стул из-под ног выбью. Поглядим, насколько и этой решимости всё иправить в тебе хватит. И ума… -

   Сияние погасло. 

    — Так-с… Всё в моих руках… Только не отступать… — бормотал Петров, отодвигая стол в сторону. — Что же теперь? Попрошу-ка прощения. А дальше… дальше… -

Комментариев: 0

Колотушка.

   Он не показывает своего лица в свете свечи, прикрываясь широким капюшоном. Только хрипловатый голос.

  — Эх, брат Франческо! Не назови я тебя своим братом, клянусь, показал бы своё лицо… Но поскольку назвал — то не покажу. -

  — Я видел много таких лиц, Ганс. Меня этим не испугаешь. Как и колотушкой. -

  — Ах-ха-ха! А ты не похож. Обычно к нам ссылали таких отъявленных злодеев, что ненамного краше нас. И обращались с нами под стать нашим рожам. Или не рожам… -

   — Внешность обманчива. -

   — Ох, не смеши… От меня и так все разбегаются. -

   — Судьба… -

   — Самая счастливая судьба! Я избавлен от общества дураков и пустозвонов. Они бегут, что зайцы, заслышав перезвон моей колотушки. Мне нравится их страх. А жизнь! Почти рай. С тех пор, как я вышел из стен монастырской лечебни, всегда ел вдосталь, и бесплатно. Поверишь ли, ничего делать не надо. Ни одного гроша заработать. Видишь, как кто на поляне пообедать собрался, стук-грюк! Ха-ха, подходи, да ешь! С нас и плату брать боятся… -

   — Не всем по нутру такая жизнь. -

   — Ох-хо-хо-хо! Конечно… Со мной в лечебне были те же самые пустозвоны. Им волю дай — заговорят до смерти. Они на свою горькую судьбу жаловались, что поговорить не с кем. От них я бы и сам убежал бегом, да моё счастье — попадаются редко. -

   — А со мной? -

   — С тобой можно потолковать. Хотя я тебя никак не пойму. Я ещё никого не называл другом — не заслужили. А братом… Так все ж мы братья. Это только кровь, но отнюдь не любовь. Иного брата и придушил бы с радостью. А другой — и сам душит. -

  — Но ведь жить-то осталось меньше. -

  — Ах, ты об этом? Да, болячка лет не добавляет. Но я ещё ни разу не видел, чтобы без болячки жили дольше. Кто петлю себе на шею упорно ищет, или топор. Кто спивается. Кто объедается. А кто и ночью во сне — взял, да и помер. А моя болячка — охранная грамота. И самый лютый враг убежит. Боязно ему ножом меня пырять. -

   — А лучники? -

  — Эх-хе-хе! Лучников мало, стоят они дорого. Только у короля и есть. И на случай войны берегут. А стрела сколько стоит? Не говоря уже о луке. На меня ни один враг денег столько не потратит. -

  — Есть и сельские лучники. -

  — Я их не трогаю. И они никого не трогают, кто к ним не лезет. Но… Брат Франческо, я не могу тебя понять. Почему ты пошёл в лечебню? -

   — Примерно за тем же, за чем и ты. Никто не трогает, харчи есть, а враги держатся как можно дальше. -

   — Вон оно что! А я думал — благородство заело. Нет, так и лучше. Пожалуй, теперь я назову тебя другом. А болячки не боишься? -

   — Боится тот, кто её не знает. Правда, и я до конца не уверен, что знаю. -

  Фигура в плаще с капюшоном удаляется. Разносится звон колотушки. Звон, от которого случайные путники бросаются подальше со всех ног.

Комментариев: 0

Виселица.

  Что ж, любезный мой друг, пора бы тебе поведать ту историю, что привела меня к не очень весёлому финалу. Есть такая банальная фраза — если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых. Но я, вероятно, ещё жив, и буду жив некоторое время. И вообще, так пишут самоубийцы, а я всего лишь висельник. 

   Деньги? Нет. Не то. Слава? Не она. Какое-то природное упрямство. Ни на кого я не был готов поднять руки, и не поднимал. Но вот недоверие… Я не верил, что люди способны на убийство. И когда показывал им свои картины. О, это было нечто! Я мог заставить почтенную публику немедленно отдать все свои деньги в государственный банк. Те, кто видел определённую картину, с безумными глазами мчались помогать стране. Потом… Потом я заставлял их дружно ехать в Африку, помогать обездоленным. Много чего я заставил их сделать. Отсидел три года в тюрьме за грабёж, хотя я никого не грабил, и ни копейки не получил. Мне поставили одно условие — никакого зла. 

  А я не пропогандировал зла. Я заставлял людей быть слишком добрыми. Слишком справедливыми. В итоге погибли трое — один хам, ругавшийся в трамвае, проверяющий, вымогавший взятку, и продавец, обманывавший покупателей. Последнего вообще никто не трогал, и не догадывался. Он сам наложил на себя руки. Совесть замучила. В итоге убийц хама и взяточника отпустили. Не знаю, вернутся ли они к нормальной жизни… Какая нелепость! Нормальная жизнь. Жизнь, вполне терпимая к ежедневному злу. Большому и мелкому. А всем честным и справедливым — психиатрическая клиника. А мне — петля. 

  Только вот не знаю, кому этот приговор. Мне, или почтенной публике.

Комментариев: 0

Скорая помощь.

  Разнотонный вой сирены. Синие отблески мигалок среди белых, оранжевых и красных ходовых огней. Между домов показалась машина скорой помощи.

    — С филармонии идёт, — заметил Эдуард Казаков.

    — Почему? — удивился Ксенофонт Сыромятников.

    — Там семинар по художественному мастерству. Не все выдерживают критики. -

    — Неужто художники так ранимы?! -

    — Нет, критики злее, чем подростки в уличной банде. -

   Сыромятников мотнул головой.

    — И всё же не понимаю… Это же только картины! -

    — Смотря что считать важным. Для кого-то — смысл всей жизни. -

    — А критики? -

    — Для кого-то и критика — смысл жизни. -

   Снова завыла сирена.

    — Реанимобиль, — констатировал Казаков.

    — Надеюсь, никто не умрёт, — поёжился Сыромятников.

    — В прошлом году троих похоронили. -

    — А ты? Почему ты не там? -

    — Я был на этих семинарах сорок два раза. Мои нервы давным-давно напоминают алмаз. -

    — А сам ты выступал критиком? -

    — В этой толпе — кто ж меня услышит? Я предпочитал учить лично. -

    — И ради этого стоит проводить семинар?? -

    — Первейшее качество гения — железное физическое здоровье. Второе — наплевательство. Хилым никогда не бывать в искусстве. Равно и тонким натурам. Только самым твердолобым и непрошибаемым можно влезть на Парнас. -

   Какзаков поднялся, поправил неизменный чёрный берет, поклонился. И вышел, оставив Сыромятникова размышлять над полученной информацией. На улице опять завыла сирена. 

Комментариев: 7